В кругу филантропов самая модная новинка последних лет—венчурная благотворительность (Venture Philanthropy). Она, без преувеличения, переживает сейчас настоящий бум, особенно среди молодых и энергичных предпринимателей—тех, для кого сам процесс траты превращается в увлекательное занятие, почти спорт. Подвести основательную теоретическую базу под это явление ещё не успели, во всяком случае, на русском языке. В марте этого года российское отделение Charities Aid Foundation (СAF) впервые в нашей стране проводит «круглый стол», где планируется обсудить механизмы венчурной благотворительности.
Так же, как на финансовом рынке инвесторы выбирают более консервативные или более рискованные способы вложения денег, при выборе благотворительной политики социальные инвестиции могут быть как традиционными, так и высокорисковыми. Если в качестве прибыли рассматривать социальный эффект, то аналогии получаются следующие. Пожертвования детским домам, церкви, Большому театру можно сравнить с инвестициями в «голубые фишки» или гособлигации: вариант беспроигрышный, но эффект от помощи будет ощутим только при очень больших вложениях. Такое традиционное меценатство очень похоже на милостыню: отдал деньги—а там сами разберутся, как их потратить.
Когда желание помочь, допустим, школе не ограничивается ремонтом, а трансформируется в поддержку какого-либо начинания самих ребят,—это уже грантовая деятельность, или запланированная, организованная благотворительность. Гранты на проекты некоммерческих организаций напоминают вложения в акции компаний второго эшелона: есть риск поддержать не очень эффективный проект, но есть и возможность участвовать в достижении реальных результатов и даже произвести некоторые социальные изменения.
Наконец, наиболее рискованны—и наиболее прибыльны—инвестиции венчурные. Инвестор выбирает перспективную компанию, у которой есть инновационная идея, и не просто «входит в капитал», но и участвует в управлении бизнесом, в числе прочего разрабатывая стратегию вывода компании на IPO. Благодаря такого рода сотрудничеству инноватора и инвестора создаётся прибыльная компания и одновременно реализуется идея, приводящая к прорыву в тех или иных областях. Венчурная филантропия напрямую переносит эту стратегию в сферу благотворительности. Дело не ограничивается простым жертвованием средств—путём партнёрского взаимодействия донора и реципиента возникают саморазвивающиеся механизмы, способные в будущем решать социальные проблемы самостоятельно.
Идея использования венчурного подхода к финансированию благотворительных проектов возникла как раз там, где инновации стали нормой—в среде венчурных капиталистов и хай-тек-предпринимателей Силиконовой Долины. Во времена «силиконового бума» середины 90-х они разбогатели благодаря продаже собственных эксцентричных идей венчурным капиталистам или фондам прямых инвестиций—как создатель сайта e-bay Джеф Скотт, например.
НО, ДАЖЕ СТАВ ОБЛАДАТЕЛЯМИ ОГРОМНЫХ СОСТОЯНИЙ, эти ребята не хотели почивать на лаврах. Многие из них подумали: если мы сделали успешный бизнес из коммерческой идеи, то почему из социальной идеи нельзя сделать то же самое? Самопиар в данном случае отходит на второй план. Венчур—хобби действительно для людей особого склада. Ведь в нём есть определённый вызов. Одно дело добиться успеха в бизнесе, другое—на арене социальных проблем. Ими занимается масса государственных структур, и подчас без особого успеха. А на маленькой экспериментальной площадке венчурной филантропии можно получить такой результат, что официальные институты социума возьмут его в пример. И коль скоро венчурные проекты отличаются именно тем, что здесь требуется большая доля личного участия, то чем это не способ самореализации? Во всяком случае, ребята из Силиконовой Долины сочли его очень интересным. С их подачи мода на венчурную филантропию и пошла по миру.
В деталях механизм её действия таков. Допустим, некая общественная организация предлагает инновационный путь решения какой-нибудь социальной проблемы. Обычно за дело берутся энтузиасты, которые понятия не имеют об организационном развитии, бизнес-процессах, способах привлечения средств. Чтобы реализовать задуманное, им придётся стать профессиональной и эффективной командой—то есть донору предстоит, по сути, команду эту воспитать, поддержать своими профессиональными знаниями и связями. Сотрудничество, как правило, возникает долгосрочное, взаимоотношения благотворителя и получателя переходят на уровень партнёрства инвестора и предпринимателя. Только в данном случае это будет социальный предприниматель, добивающийся социального эффекта, или, если хотите, социальной прибыли.
Вот конкретный пример. В России существует организация «Добро», работающая с детьми-аутистами. Государство, как правило, помещает таких детей в специнтернаты, «Добро» же стремится оставить их в семьях и помочь адаптироваться к жизни в обществе. В результате выигрывают все: больные не будут сидеть на шее у государства, и оно сможет сократить социальные расходы; дети становятся полноправными членами общества, учатся, начинают зарабатывать (и платить налоги, между прочим); наконец, в семье больного устанавливается более комфортный психологический климат. Социальный эффект достигается не за счёт устройства отдельных судеб, а за счёт самого факта существования такой организации. Если помочь ей улучшить работу с донорами, разработать профессиональный бизнес-план и расширить возможности по предоставлению услуг, то отдача от её деятельности заметно возрастёт.
Венчурный благотворитель, как и венчурный предприниматель, берёт идею и делает из неё успешный бизнес, прибыль от которого пойдёт на то, чтобы организация в дальнейшем могла существовать без дополнительных финансовых вливаний.
НО СУЩЕСТВУЕТ И «БЕЗДЕНЕЖНАЯ» МОДЕЛЬ венчурной филантропии. В этом случае донор привносит в проект свой опыт, знания, умение выстроить систему финансового управления, планировать время. Словом, всё, что поможет организации стать сильнее, свободней, конкурентоспособней.
Подобный проект возник сам собой ещё до того, как этот термин появился в России. Два года назад в CAF пришёл один человек с предложением запустить программу, посвящённую такому экзотическому для нашего здравоохранения заболеванию, как синдром дефицита внимания на фоне гиперактивности. Этот синдром идёт сопровождающим фоном ко многим более сложным заболеваниям и начинает проявляться в 5–6 лет, в тот период, когда дети идут в школу и начинают активно социализироваться. Если проблемой не заниматься, в дальнейшем она может принести массу неприятностей—человек становится неконтролируемым. Начав проект «Внимание», года полтора его инициатор значительную часть своего личного времени посвящал тому, чтобы организовать его как нормальный бизнес: создал бизнес-план, придумал стратегию на 10 лет вперёд, консультировал персонал, сам занимался фандрайзингом, подбором экспертного совета, президиума. Он хочет, чтобы проект не замыкался в себе, а вошёл в число национальных проектов России, чтобы со временем была создана методология, диагностические инструменты. Промежуточные результаты уже есть: информация распространяется среди родителей, педагогов, школьных психологов, медиков; с подачи проекта проблема обсуждалась в прошлом году на международной конференции по психическому здоровью детей, которая проходила при поддержке Минздрава и Минобразования. В программную часть этот человек не привносил своих личных расходов, но по тому, с какой последовательностью он добивался её исполнения, это и есть венчурное вмешательство.
Итак, что же привлекает благотворителя-инвестора в венчурной филантропии? Во-первых, возможность решать социальные проблемы—причём не одноразовым затыканием дыры, а посредством создания жизнеспособных структур, которые в будущем продолжат работу без финансовой помощи извне. Во-вторых, это путь для тех, кто хочет тратить деньги с умом, точно и эффективно: выгоду для проекта и общества можно подсчитать в реальном финансовом выражении. Но главное заключается всё-таки не в цифрах. Венчурному капиталисту нужна не столько прибыль, сколько победители. В этом, пожалуй, и есть высший смысл венчурной благотворительности.—RR
Виктория Струц, Вадим Самородов
Robb Report № 3 (32)
Март 2007 г.
